не участвует в войне и пока еще сохраняет нейтралитет. От ее позиции,

видимо, будет зависеть многое. Поэтому, уважаемый Андрей Януарьевич,

я и обращаюсь к Вам с этим письмом: сейчас самый подходящий (и, по

моему мнению, последний) момент, когда мы можем путем

дипломатического демарша остановить продвижение Германии на Балканах,

наладив контакт и оказав поддержку тем силам в Белграде, которые

думают о будущем их родины. Меня даже не смущают контакты здешней

оппозиции с англичанами - другой силы, которая поддерживала бы

антигитлеровские элементы в правительстве, в настоящий момент не

существует. Если бы мы более четко высказали свою позицию в связи с

требованиями Гитлера о присоединении Югославии к пакту, мы бы нашли в

Белграде много серьезных и сильных политиков, готовых установить с

нами прочные контакты.

С уважением

А. Потапенко, корр. ТАСС,

п/б № 654921.

20 III 1941".

Вышинский подчеркнул все местоимения "я", "по-моему", "с моей точки зрения" и, сняв трубку "вертушки", позвонил начальнику ТАССа.

- Послушайте, Хавинсон, - сказал он, - у вас, как я погляжу, в Белграде сидят не журналисты, а прямо-таки теневые послы, этакие эмиссары центра.

- Кого вы имеете в виду, товарищ Вышинский?

- Потапенко я имею в виду, - ответил Вышинский и положил трубку.

Вышинский раздумывал, стоит ли сообщить Сталину о том, что среди белградских военных существует "мобильная личность", стоящая в оппозиции к режиму Цветковича, но, зная, как крут бывает Сталин, когда важная информация приходит к нему без достаточно авторитетной проверки, решил поначалу сказать об этом наркому.

Молотов выслушал Вышинского и спросил:

- От кого эти сведения?

Мгновение поколебавшись, Вышинский передал Молотову письмо Потапенко. Нарком прочитал письмо сначала бегло, потом - второй раз - внимательно и цепко, водя остро отточенным красным карандашом по машинописным ровным строчкам, спотыкаясь в тех лишь местах, которые были жирно подчеркнуты Вышинским: "я", "по-моему", "с моей точки зрения".